Анархизм как образ жизни!

Девять десятых тех колоссальных богатств, которые мы видим в Соединённых Штатах, обязаны своим происхождением (как показал Генри Джордж в своей книге «Социальные вопросы») какому-нибудь крупному мошенничеству, совершённому с помощью государства. В Европе, во всех наших монархиях и республиках, девять десятых состояний имеют то же происхождение: сделаться миллионером можно только таким путём.

Вся наука обогащения сводится к этому: найти бедняков, платить им треть или четверть того, что они смогут сработать, и накопить таким образом состояние, затем увеличить его посредством какой-нибудь крупной операции при помощи государства.

Стоит ли говорить после этого о тех небольших состояниях, которые экономисты приписывают «сбережениям», тогда как в действительности «сбережения» сами по себе не приносят ничего, если только сбережённые деньги не употребляются на эксплоатацию бедняков.

Вот, например, сапожник. Допустим, что его труд хорошо оплачивается, что у него всегда есть выгодные заказы и что ценою ряда лишений ему удаётся откладывать по рублю в день или двадцать пять рублей в месяц. Допустим, что ему никогда не случается болеть, что, несмотря на свою страсть к сбережению, он хорошо питается, что он не женат или что у него нет детей, что он не умрёт в конце концов от чахотки, – допустим всё что вам угодно! Мечтать – так мечтать! И всё-таки к пятидесяти годам он не накопит даже десяти тысяч рублей, и с этим запасом ему нечем будет прожить, когда он состарится и больше не сможет работать. Нет, большие состояния, очевидно, наживаются не так.

Но представим себе другой случай. Как только наш сапожник накопит немного денег, он сейчас же снесёт их в сберегательную кассу, которая даст их взаймы какому-нибудь буржуа – предпринимателю по эксплоатации бедняков. Затем этот сапожник возьмёт себе ученика – сына какого-нибудь бедняка, который будет считать себя счастливым, если мальчик выучится через пять лет ремеслу и сможет зарабатывать свой хлеб.

Ученик будет доставлять нашему сапожнику доходец, и, если только у него будут заказы, он возьмёт ещё и второго, и третьего ученика. Позднее он наймёт рабочих – бедняков, которые будут очень рады получать рубль или полтинник в день за работу, которая стоит трёх или четырёх рублей. И если нашему сапожнику «повезёт», т.е., если он окажется достаточно ловким, его рабочие и его ученики будут доставлять ему около десяти рублей в день дохода помимо его собственного труда. Тогда он сможет расширить своё предприятие, начнёт мало-помалу обогащаться и не будет вынужден экономить на необходимой пище. И в конце концов он оставит своему сыну маленькое наследство.

Вот что и называется «быть экономным, сделать сбережения». В сущности, всё это значит – уметь наживаться трудом тех, кому есть нечего.

Пётр Кропоткин, 1892 г.

Пётр Алексеевич

Торговля, на первый взгляд, кажется исключением из этого правила. – «Вот, например, – скажут нам, – человек, который покупает чай в Китае, привозит его во Францию и таким образом получает тридцать процентов прибыли на свой капитал; он никого не эксплоатирует».

А между тем, в сущности, и в торговле всё то же. Если бы наш торговец переносил чай на своей собственной спине, тогда – другое дело! В былые времена, в начале средних веков, торговля именно так и велась. Поэтому таких чудовищных состояний, как в наше время, и нельзя было нажить: после трудного и опасного путешествия купцу едва-едва удавалось отложить небольшой барыш. Люди занимались торговлей не столько ради барыша, сколько ради любви к путешествиям и к приключениям.

Теперь же дело происходит гораздо проще. Купец, обладающий капиталом, может обогащаться, не трогаясь с места. Он поручает по телеграфу комиссионеру купить сто тонн чая, зафрахтовывает корабль и через несколько недель – или через три месяца, если путешествие совершается на парусном судне, – корабль привозит ему его товар. Он не рискует даже возможными приключениями в путешествии, так как и товар его, и корабль застрахованы. Если он затратил пятьдесят тысяч рублей, он получит теперь шестьдесят и, повторяя те же операции раза три в год, будет жить себе барином. Риск, опасность будет только тогда, когда он захочет спекулировать на каком-нибудь новом товаре: тогда он может или сразу удвоить своё состояние, или разом всё потерять.

Но спрашивается, где же он нашёл людей, которые за ничтожный матросский заработок решились пуститься в плавание, совершить путешествие в Китай и обратно, решились столько работать, утомляться, рисковать жизнью? Как мог он найти в доках разгрузчиков и нагрузчиков, которые работали на него, как волы, и которым он платил ровно столько, сколько нужно было, чтобы они не умерли с голоду? Как это всё ему удалось? – Ответ прост. Только благодаря тому, что бедноты везде не оберёшься! Пойдите в любую гавань, обойдите там кабаки, посмотрите на босяков, которые приходят туда наниматься и дерутся у ворот лондонских доков, осаждая их с раннего утра, чтобы только получить возможность работать на кораблях. Посмотрите на этих моряков, которые радуются, когда после целых недель и месяцев ожидания им удаётся наняться в дальнее плавание! Всю свою жизнь они провели, переходя с одного корабля на другой, и будут путешествовать ещё на многих кораблях, пока наконец не погибнут где-нибудь в море.

Войдите в их хижины, посмотрите на их жён и детей, одетых в лохмотья, живущих неизвестно как в ожидании возвращения отца, – и вы узнаете, как и почему богатеет купец от заморских товаров.

Пётр Кропоткин, 1892 г.

Не остаётся сомнений, даже у самых наивных людей, что государство, тесно сотрудничающее со всеми поддерживающими его механизмами капиталистической системы, решило вести полномасштабную войну против народа. Они испугались народного гнева, который выливался и продолжает выливаться на улицы, а также того, что ещё выльется на них в виде всем известного, наиболее популярного в Греции коктейля. Государство, репрессивная роль которого ярко проявляется в убийственном, бесчеловечном механизме греческой полиции (и не только её), начало распространять свои щупальца в попытке воспрепятствовать всеобщим, организованным вспышкам народного восстания, бунта, протеста; а также по возможности подавлять их заранее. Существование и деятельность фашистов, тайной полиции, покорных и подконтрольных власти горожан и прочих язв на теле общества используются как естественное продолжение этого жестокого антинародного режима.

Очевидно, что это касается каждого из нас; то, что происходило ранее, а сейчас в самом разгаре, в его наиболее беспорядочном, грязном, бесстыдном виде. Эта война против народа происходит прямо на наших глазах!

Афины: Город, переполненный полицейскими разного рода. Показательный пример попытки устрашить народ и дать им понять, что этот город не принадлежит им, а контролируется властью.

Тем не менее…

С самого начала утра, 15 декабря, огромное количество людей стало стекаться к центру Афин. Каждая область на Патиссион Авеню, от Поля Ареос до пл. Омония была забита людьми; в тоже время тротуары также постепенно наполнялись протестующими. Возможно не стоит говорить о точном числе протестующих, но по некоторым грубым подсчётам речь идёт о 200 тысячах людей; о количестве людей, которое можно сравнить пожалуй только со Всеобщей забастовкой прошедшей 5-го мая. Перед началом демонстрации имели место как минимум три ситуации, в каждой из которых агентов тайной полиции вытеснили из толпы, посредством динамичного вмешательства товарищей. В одном из случаев они попытались арестовать 4 товарищей, которые вели группы к одной из точек сбора, держа баннеры в руках, но своевременное силовое вмешательство 50-60 человек воспрепятствовало полицейским агентам арестовать ребят.

Начало демонстрации проходило в живой буйной манере, звучали лозунги, сотрясавшие центр города. Чтобы попытаться обрисовать вам масштабы демонстрации, стоит сказать что, когда первые ряды демонстрантов уже подходили к пл. Синтагма, последние всё ещё находились на Патиссион Авеню. Во время марша, до его прибытия к пл. Синтагма, на стенах писались лозунги, правительственные здания забрасывались краской; и становилось понятно, что демонстранты сделали выбор и настроены на то, чтобы не атаковать во время самого марша, но дать бой перед зданием парламента, так как множество людей было качественно подготовлено к противостоянию (маски и разнообразные средства самообороны). Этот факт говорит о боевом настрое большинства участников демонстрации.

Столкновения начались, когда основная часть демонстрации прибыла на пл. Синтагма. Большое количество демонстрантов напало на защитничков правящего класса и Капитала. На протяжении долгого времени можно было слышать взрывы во всех частях пл. Синтагма. В бою против милицейских отрядов использовались коктейли Молотова, камни, динамит, огнетушители и так далее; в тоже самое время было множество случаев рукопашных столкновений со специальными отрядами подавления бунтов (MAT, riot police) и убийцами из мотоциклетных полицейских войск (DIAS). МАТ отвечали слезоточивым газом и свето-шумовыми гранатами, пытаясь таким образом разъединить и разбить демонстрацию на разные части; но в результате они ухудшили себе положение, став жертвами более развёрнутых неподконтрольных атак в разных частях центра города.

Большая часть демонстрации была направлена на Пропилею, атакуя полицейские отряды, банки, роскошные машины; в то время как полицейские и тайная полиция вторглись (повторно) в университетское убежище, проводя аресты (конституция Греции запрещает полицейским входить на территорию университетов). В то же время, большое количество протестующих, которые были отрезаны от демонстрации атакой полиции, сами атаковали полицейские взводы вплоть до ул. Дионисьу Ареопагитоу; где в одном из таких нападений, протестующим удалось подавить свиней и напасть на один из мусоровозов. В разнообразных частях города люди успешно отразили жестокие полицейские нападения; более того на проспекте Александра нелюди из числа мотоциклетных полицейских сил были избиты демонстрантами, которые впоследствии сожгли их транспорт.

Между тем протестующие напали на бывшего министра из консервативной партии «Новая Демократия» Хацидакиса, которому удалось уйти, благодаря вмешательству петухов, которые постоянно сопровождают его.

Всё это происходило, когда несколько групп демонстрантов ещё не достигли пл. Синтагма. Атаки полицейских были жестокими и беспорядочными; они избивали непричастных к нападениям на них прохожих и всех кого им захотелось избить. В различных частях центра города находились вагончики, из которых выливались агенты тайной полиции в капюшонах и чёрных одеждах.

Стихийный марш свободных профсоюзов и Антиавторитарного Движения направлялся к главному зданию GSEE (Всеобщей Конфедерации Трудящихся Греции) с целью захватить его. Происходили рукопашные схватки с полицейскими; однако численное превосходство полиции смогло остановить их. Некоторые мусора не колеблясь доставали оружие.

Столкновения продолжились близ Политехнической Школы и длились в течение нескольких часов; в то время как множество людей оставалось внутри неё, не имея возможности выйти, так как были загнаны в ловушку полицией.

Позади Экономического Университета и вокруг Политехнической школы развивались продолжительные столкновения с мусорами; они проходили на открытых улицах и баррикадах; всё это продолжалось на улицах вниз по Эксархии, где люди играли в кошки-мышки с полицией после окончания основной демонстрации. Поступала информация, что окрестности Эксархии были полностью подконтрольны полицейским; людей останавливают и арестовывают, наказывая всех, кто выйдет на улицу. Один из абонентов, позвонивших на анархистскую радиостанцию сообщил о том, что он был свидетелем того как полицейские остановили двух людей, прогуливающихся по Эксархии и жестоко их избили перед арестом. Десять человек были арестованы на пл. Виктория; а также имелись сообщения о спонтанных арестах по всему центру Афин в течение дня.

Атаки свежих сил MAT привели к многочисленным ранениям демонстрантов. Распространялись слухи о попытке полиции насильственного захвата университетского убежища, но этого, к счастью, на самом деле не происходило.

На данный момент 15 человек задержано, 8 из которых арестованы и им предъявлены обвинения.

В провинциальных городах атмосфера также была не на шутку накалена: многие люди выражали свой гнев против коррумпированных «синдикалистов-коммунистов» из P.A.M.E. и продажных, лояльных власти профсоюзов. В некоторых городах происходили столкновения между протестующими и полицией; однако в большинстве городов копов было слишком много, а особенно внедрённых в толпу агентов тайной полиции. P.A.M.E. (синдикалистский профсоюз греческой «Коммунистической» партии) организовал отдельные демонстрации в каждом городе, отделяя себя от участия в акте народного гнева и не поддерживая его.

Тессалоники: Крупная демонстрация насчитывающая более 10 тысяч рабочих, безработных, студентов, членов профсоюзов, построенных на основе низовой инициативы, левых, анархистов и вообще всех людей, разъярённых происходящим в стране. Большая часть демонстрантов прошла маршем от точки сбора Камара до Центра занятости, где находилась следующая точка сбора, на которой продажные лидеры профсоюзов из GSEE толкали свои лживые речи. Анархисты выкрикивали лозунги против коррумпированных профсоюзов, бросали воду в выступавших представителей профсоюзов, в результате микрофоны пришли в неисправность; демонстранты призывали к «дикой стачке». Вдоль маршрута этой демонстрации раздавались тексты служащим магазинов, которые не участвовали в забастовке – их хозяева угрожали им увольнением в случае их участия.

В течение масштабной демонстрации, начавшейся около 11 утра, банкоматы, большие ювелирные магазины, почтовые отделения, Макдаки и банковские CCTV-камеры были разбиты и порушены; в то время как из супермаркетов экспроприировались товары. Когда демонстрация приблизилась к бывшему министерству Македония-Трэйс (которое до сих пор является главным административным зданием города), отряды полицейских вышли навстречу и беспричинно атаковали протестующих с использованием слезоточивого газа и свето-шумовых гранат. Демонстрация частично продолжилось, в то время как отряды подавления бунтов и тайная полиция задержали 20 человек из числа демонстрантов. Двое или трое из задержанных были серьёзно ранены и нуждались в медицинской помощи, поэтому копы переоформили задержания в аресты, чтобы оправдать нанесение ранений… что является их обычной практикой.

Патрас: Более 4 тысяч человек прошли маршем по улицам Патраса крупными студенческими, профсоюзными, левыми и анархистскими блоками. Происходили атаки местных зданий суда, банков и полицейских вагонов с использованием коктейлей Молотова и камней. P.A.M.E. также организовал марш тех же масштабов.

Гераклион (Крит): Масштабная демонстрация, насчитывающая 2 тысячи человек (различные профсоюзные группы, безработные, иммигранты, левые, анархисты и др), прошла утром. Леваки препятствовали произносить речь президенту Центра занятости и прочим коррумпированным подлецам.

Ханья (крит): Около 1500 человек прошли маршем по городу. Члены рабочих, безработных, студенческих, левых и анархистских групп, а также блок иммигрантов, принимали участие в демонстрации. В ходе демонстрации на стенах писались лозунги, люди разбрасывали листовки; а по отношению к некоторым гипермаркетам были проведены акции саботажа, посредством кидания дымовых гранат. Демонстранты выражали свой гнев по отношению к прирученным синдикалистам в устной форме, как и в других городах.

Волос: Состоялась очень крупная для этого города демонстрация в 2500 человек. Перед началом марша были сорваны попытки обращения представителей местных политических партий и коррумпированных синдикалистов. Также, по ходу демонстрации произошли символические атаки банков и здания Префектуры.

Ксанфи: Прошла одна из наиболее масштабных демонстраций, из тех которые этот город когда-либо видел. 1500 человек прошли маршем вниз по городу; расписывали стены лозунгами и забрасывали банки краской.

Иоаннина: Серьёзная демонстрация, насчитывающая приблизительно 2 тысячи человек, прошла очень энергично и оставила после себя многочисленные лозунги на стенах центра города. В демонстрации поучаствовали даже сельскохозяйственные тракторы.

Подобные демонстрации также прошли при участии сотен людей во многих городах и на многих островах Греции, таких как: Кавала, Верия, Аигио, Закинтос, Ларисса, Корфу, Лесвос, Наксос, Ретимнон, Серрес и Спарта.

Свободу всем заключённым!

По материалам: avtonom.org, libcom.org

Возьмите примеры откуда хотите и сколько хотите; подумайте сами над накоплением всех состояний, крупных и мелких – чему бы они ни были обязаны своим происхождением: торговле, банковским операциям, промышленности или владению землёю, – и вы увидите, что повсюду богатство одних основывается на бедности других. А раз оно так, то анархическому обществу нечего будет бояться неизвестного Ротшильда, который явился бы вдруг и поселился в его среде. Если каждый член общества будет знать, что после нескольких часов производительного труда он будет иметь право пользоваться всеми наслаждениями, доставляемыми цивилизацией, всеми удовольствиями, которые даёт человеку наука и искусство, он не станет продавать за ничтожную плату свою рабочую силу. Для обогащения такого Ротшильда не найдётся нужной бедноты. Его деньги будут не больше как куски металла, пригодные для разных поделок; но плодиться и рожать новые золотые и серебряные кружки они больше не смогут.

Этот ответ на возражение определяет вместе с тем и пределы экспроприации. Экспроприировать – взять назад в руки общества – нужно всё то, что даёт возможность кому бы то ни было – банкиру, промышленнику или землевладельцу – присваивать себе чужой труд. Оно просто и понятно.

Мы вовсе не хотим отнимать у каждого его пальто, но мы хотим отдать в руки рабочих всё – решительно всё, что даёт возможность кому бы то ни было их эксплоатировать. И мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы никто не нуждался ни в чём и чтобы, вместе с тем, не было ни одного человека, который был бы вынужден продавать свою рабочую силу, чтобы обеспечить существование своё и своих детей.

Вот что мы понимаем под экспроприацией и вот как мы смотрим на наши обязанности во время революции – революции, до которой мы надеемся дожить не через сто лет, а в недалёком будущем.

Пётр Кропоткин, 1892 г.

Пётр Кропоткин (1842–1921 гг.)

Анархические идеи вообще и идея экспроприации в частности встречают среди людей независимых и среди людей, которые не считают праздность высшею целью жизни, гораздо больше сочувствия, чем обыкновенно думают. «Но берегитесь, – часто говорят нам такие друзья, – не заходите слишком далеко; человечество не меняется в один день, и не следует слишком торопиться с вашими планами экспроприации и анархии. Вы рискуете таким образом не добиться никаких прочных результатов».

По отношению к экспроприации если мы чего боимся, то уже во всяком случае не того, чтобы люди зашли слишком далеко. Мы боимся, наоборот, что экспроприация произойдёт в слишком незначительных размерах для того, чтобы быть прочною, что революционный порыв остановится на полдороге, что он разменяется на мелочи, на полумеры. Полумеры же никого не удовлетворят, а только произведут в обществе очень сильное потрясение и нарушат его обычное течение, но окажутся в сущности мертворождёнными, как все полумеры, и, не вызвав ничего кроме всеобщего недовольства, приведут неизбежно к торжеству реакции.

Дело в том, что в нашем обществе существуют известные установившиеся отношения, которые совершенно невозможно изменять по частям. Все части того механизма, который представляет собою наше хозяйственное устройство, так тесно связаны между собою, что невозможно дотронуться до одной из них, не затронув вместе с тем всего остального. В этом убедятся революционеры при первой же попытке экспроприировать что бы то ни было.

Представим себе, что в какой-нибудь местности происходит такая частичная, ограниченная экспроприация; что экспроприируют, например, крупных земельных собственников, не касаясь фабрик, как предлагал некогда Генри Джордж; или представим себе, что в каком-нибудь городе экспроприируют дома, не обращая в то же время в общую собственность съестных припасов; или же что в какой-нибудь местности экспроприируют фабрики, не трогая крупной поземельной собственности. Результат будет всегда один и тот же: огромное потрясение во всей хозяйственной жизни при отсутствии возможности перестроить эту хозяйственную жизнь на новых началах; приостановка в промышленности и обмене без возвращения к принципам справедливости; невозможность для общества восстановить гармонию целого.

Пётр Кропоткин, 1892 г.

Вдохновитель анархизма граф Лев Толстой

Если крестьянин освободится от барина, а в то же время промышленность не освободится от власти капиталиста, купца и банкира, то результата не получится никакого. Крестьянин страдает в настоящее время не только оттого, что ему приходится платить аренду собственнику земли, но и от всей совокупности современных условий: от подати, которую с него взимает фабрикант, продающий ему за рубль заступ, который стоит – сравнительно с работой крестьянина – не больше полтинника; от налогов, которые взимает с него государство, существование которого невозможно без целой толпы чиновников; страдает он от издержек на содержание войска, которое нужно государству, потому что капиталисты всех народов ведут между собой непрерывную войну за рынки и что из-за права обирать ту или другую часть Азии или Африки каждый день может вспыхнуть война. Крестьянин страдает в Западной Европе от обезлюдения деревень, из которых молодёжь уходит в большие города, куда её привлекают временно более высокая заработная плата, получаемая на производстве предметов роскоши, или же удовольствия более живой жизни; он страдает, кроме того, от искусственного поощрения промышленности в ущерб сельскому хозяйству; от торговой эксплоатации других стран; от биржевых спекуляций, от трудности улучшить почву и усовершенствовать свои орудия и т. д. и т. д. Словом, земледелие страдает не только от того, что приходится платить аренду (постоянно повышаемую) за землю, но от всей совокупности условий существования наших обществ, основанных на эксплоатации. И если бы даже экспроприация дала возможность каждому обрабатывать землю и пользоваться её плодами, не платя никому земельной ренты, земледелие хотя и почувствовало бы некоторое временное облегчение, но, во всяком случае, быстро бы вернулось назад к тому же подавленному состоянию, в каком находится теперь. Всё пришлось бы начинать сначала, только к прежним затруднениям прибавились бы ещё новые.

То же самое и с промышленностью. Попробуйте завтра передать фабрики в руки рабочих, т. е. сделайте то, что было сделано для некоторых крестьян, ставших собственниками земли; попробуйте уничтожить фабрикантов, но оставьте землю в собственности помещиков, деньги – в собственности банкиров, биржу – в собственности торгашей. Сохраните, одним словом, всю массу тунеядцев, живущих за счёт труда рабочего, и всех существующих посредников, живущих с чуждого труда, а также сохраните государство с его бесчисленными чиновниками, – и вы увидите, что положение промышленности нисколько не улучшается. Не находя покупателей в массе крестьян, оставшихся бедняками, не имея сырого материала и не обладая возможностью вывозить свои продукты, отчасти вследствие застоя в торговле, главное же вследствие того, что все страны начинают сами производить то, что им нужно, промышленность неизбежно будет едва прозябать. Фабрики начнут закрываться, массы рабочих будут выброшены на улицу, и голодные их толпы будут готовы подчиниться первому встречному политическому пройдохе, вроде Наполеона III, или даже вернуться к старому порядку, лишь бы им обеспечили правильную плату за труд.

Или – попробуйте экспроприировать земельных собственников и передать фабрики в руки рабочих, не касаясь при этом толпы посредников, которые сбывают продукты наших мануфактур и спекулируют в крупных городах на муку, на хлеб, на мясо – на всё! Обмен тогда приостановится, продукты перестанут двигаться по стране. Париж останется без хлеба, а Лион не будет находить сбыта для своего щёлка – и реакция воцарится опять с ужасающей силой на трупах рабочих, опустошая картечью города и деревни, среди оргий, казней и ссылок, как это и было в 1815-м, 1848-м и 1871-м годах.

Пётр Кропоткин, 1892 г.

Анархизм как образ жизни!

В нашем обществе всё так тесно связано между собой, что невозможно коснуться одной какой-нибудь отрасли хозяйства, без того чтобы это не отозвалось на всех остальных. Как только частная собственность будет уничтожена в одной какой-нибудь форме – поземельной или промышленной, – её нужно будет уничтожить и во всех остальных. Самый успех революции сделает это необходимым.

Впрочем, мы не могли бы ограничиться частичной экспроприацией, даже если бы хотели этого. Как только самый принцип «священной собственности» будет поколеблен, никакие теоретики не смогут помешать её исчезновению под ударами её взбунтовавшихся рабов – земледельческих, промышленных, железнодорожных, торговых. Если какой-нибудь большой город, например, Париж, возьмёт в свою собственность дома или фабрики, то он самою силою вещей будет вынужден отвергнуть и права банкиров на взимание с Парижа пятидесяти миллионов годового налога в виде процентов на прошлые займы. Точно так же, вступивши в сношения с земледельческими рабочими, ему придётся побудить их освободиться от поземельных собственников. Придётся экспроприировать землю, хотя бы в окрестностях Парижа. Чтобы кормиться и работать, городу придётся также экспроприировать железные дороги; и наконец, чтобы пищевые продукты не тратились зря и чтобы не оставаться во власти спекулянтов на хлеб – как это случилось с коммуной 1793 года, – самим гражданам Парижа придётся заняться устройством запасных магазинов и распределением хлеба и всякой пищи.

Пётр Кропоткин, 1892 г.

Анархизм как образ жизни

Некоторые специалисты, однако, попытались ввести ещё одно различие. – «Хорошо, – говорили они, – пусть экспроприируют землю, угольные копи, фабрики и заводы. Это – орудия производства, и они должны по справедливости рассматриваться как общая собственность. Но кроме этого существуют ещё предметы потребления: пища, одежда, жилище, которые должны остаться в частной собственности».

Народный здравый смысл быстро порешил с этим слишком тонким различием. Во-первых, мы не дикари и не можем жить в лесу, в убежище из ветвей; для работающего европейца нужна комната, нужен дом, нужна кровать, нужна печка. Для того, кто ничего не производит, кровать, комната, дом – это среда для безделья. Но для человека работающего отопленная и освещённая комната является таким же средством производства, как какой-нибудь инструмент или машина. Это – место, где восстанавливаются его мускулы и нервы, которые он завтра будет тратить на работе. Отдых производителя – это подготовление машины к действию.

По отношению же к пище это ещё очевиднее. Тем якобы экономистам, о которых мы говорим, никогда не приходило в голову утверждать, что уголь, сгорающий в машине, не входит в число предметов, столь же необходимых для производства, как и сырой хлопок или железная руда. Почему же пища, без которой человеческая машина не способна на малейшее усилие, исключается из предметов, необходимых для производителя? Что это? Остаток религиозной метафизики?

Обильный и утончённый обед богача, конечно, представляет собою потребление предметов роскоши. Но обед производителя есть такое же необходимое условие производства, как и сжигаемый паровою машиной уголь.

То же самое и по отношению к одежде. Если бы экономисты, устанавливающие это различие между орудиями производства и предметами потребления, ходили в костюме новогвинейских дикарей, тогда это было бы ещё понятно. Но людям, которые сами не могут написать ни строчки, не надевши рубашки, совсем непригоже устанавливать такое резкое различие между рубашкой и пером. И если богатые туалеты их жён действительно предметы роскоши, то тем не менее существует известное количество полотна, бумажной и шерстяной ткани, без которых производитель не может производить.

Блуза и обувь, без которых рабочему нельзя идти на работу, одежда, которую он наденет по окончании своего рабочего дня, и фуражка, которая у него на голове, так же необходимы ему, как молот или наковальня.

К счастью, народ понимает революцию именно так. Как только ему удастся смести различные правительства, он прежде всего постарается обеспечить себе здоровое помещение, достаточное питание и достаточную одежду, не платя никому за это никакой дани. И он будет прав. Его способ действия будет несомненно более «научным», чем приём учёных экономистов, устанавливающих такие тонкие различия между орудиями производства и предметами потребления. Народ поймёт, что революция должна начаться именно с этого, и положит таким образом основание единственной экономической науке, которая действительно сможет претендовать на название науки и которую можно будет определить как изучение потребностей человечества и средств к их удовлетворению без лишней траты сил.

Пётр Кропоткин, 1892 г.